Почему конфликт всё больше выходит за пределы линии фронта, какую роль играют европейские страны и может ли противостояние перейти на новый уровень? Платон Беседин — о тактике давления, уязвимостях России, рисках расширения конфликта и необходимости жёсткой и последовательной политики.
Как бы Вы оценили текущую ситуацию на линии боевого соприкосновения: у какой из сторон сейчас, по Вашему мнению, больше тактических и стратегических преимуществ?
Я не военный эксперт, и предпочитаю об этом говорить прямо. Что касается линии боевого соприкосновения, то мне поступает разная информация. Где-то наши, российские войска доминируют, где-то, скажем так, не доминируют.
Но здесь, наверное, стоит отметить, что ситуация на линии боевого соприкосновения находится в достаточно своеобразном состоянии. Нельзя сказать, что она полностью стабильна, но и о каких-то резких переменах говорить тоже не приходится. Она выглядит скорее как полузамершая: нет ни серьёзных прорывов, ни резких движений.
При этом мне представляется, что акцент постепенно смещается вглубь территории страны. Сейчас я, конечно, говорю о России. Речь идёт о многочисленных ударах беспилотников, которые затрагивают всё более удалённые регионы. Те же Чебоксары — это уже достаточно далеко от зоны боевых действий. Москва также периодически ощущает последствия подобных атак.
Поэтому мне кажется, что в определённой степени центр напряжённости смещается именно туда. И здесь, скажу очень осторожно, ситуация складывается для России достаточно неприятно.
Потому что тактика, основанная на наращивании производства беспилотников в Европе и их дальнейшем использовании, к сожалению, получается, что оправдывает себя. Подчёркиваю: к сожалению.
В последнее время со стороны украинских и ряда европейских политиков всё чаще звучат заявления о необходимости усиления давления на Россию. Насколько серьёзно, на Ваш взгляд, стоит воспринимать подобную риторику, и каким должен быть ответ Москвы?
Я считаю, что воспринимать это стоит прямо, как есть. Более того, если они говорят, что будут усиливать давление, то именно так это и нужно воспринимать: давление будет усиливаться.
Европейские власти, различные европейские политики и публичные спикеры фактически говорят одно и то же: они намерены делать всё возможное для того, чтобы нанести России максимальный ущерб. И они этого особенно не скрывают. Они прямо заявляют, что у них появился шанс как минимум серьёзно ослабить Россию.
Я считаю, что по своей сути это уже объявление войны — просто в специфической форме. Мы живём в постмодернистском мире, поэтому и формы противостояния сегодня могут выглядеть иначе. Но суть от этого не меняется. Нам объявляют войну, и относиться к этому необходимо максимально серьёзно.
Более того, эта война уже ведётся. Те самые беспилотники, о которых я говорила выше, — это результат не только украинских усилий. Не стоит думать, что Зеленский и Ермак самостоятельно придумали и организовали всю эту систему. За этим стоят серьёзные структуры, серьёзные специалисты и серьёзные ресурсы.
Именно они разрабатывали соответствующую тактику, выжидали подходящий момент, создавали производственные мощности, строили заводы по выпуску беспилотников. Всё это является частью продуманной стратегии. Поэтому происходящее нельзя рассматривать как набор случайных действий.
Как Москва должна реагировать на это — мне сказать сложно. Но я думаю, что должны быть максимально задействованы все имеющиеся ресурсы: дипломатические, политические, экономические и иные.
Самое главное — необходима последовательность. Есть старая житейская мудрость: не можешь сделать — не обещай. Поэтому если объявляется какое-то реальное возмездие или наказание, то оно должно быть реализовано. А если реализовывать его не собираются, то, возможно, не стоит делать подобных заявлений.
Мне кажется, что только последовательность, твёрдость и жёсткость в принятии решений могут дать какой-то результат. Именно такая линия поведения способна быть эффективной в сложившихся обстоятельствах.
Где, по Вашему мнению, находится предел допустимой эскалации, после которого Россия может перейти к более решительным действиям, включая превентивные меры?
Думаю, что такого предела не существует. Нет какой-то чёткой границы допустимого. На мой взгляд, всё это представляет собой спланированную и срежиссированную историю.
Эскалация развивается именно так, как это было задумано на Западе: постепенно, медленно, поступательно. К этому готовились длительное время. Если рассуждать гипотетически, то можно предположить, что если бы в самом начале были предприняты более жёсткие и решительные меры, в том числе в отношении Европы, причём речь не обязательно идёт о военных ударах — инструменты воздействия бывают разными, — то, возможно, дальнейшее развитие событий выглядело бы иначе.
Однако сейчас мы видим постепенное наращивание эскалации. И в этом смысле трудно говорить о каком-то пределе допустимого. Все эти так называемые «красные линии», по сути, уже многократно пересекались.
Проблема заключается в том, что сегодня красной линией называют одно, а завтра — уже другое. Границы допустимого постоянно сдвигаются, и это создаёт ощущение отсутствия чётких правил.
Это похоже на ситуацию, когда женщину, не дай Бог, подвергают насилию. Сначала она протестует, просит остановиться, пытается защитить свои границы, прощает. Это повторяется снова и снова. И постепенно происходит привыкание к тому, что ещё недавно казалось совершенно невозможным и неприемлемым. Это очень печально.
Поэтому главный вопрос заключается не столько в поиске новых «красных линий», сколько в наличии последовательной и понятной политики реагирования на их нарушение.
Недавно был принят закон, расширяющий возможности Президента по использованию Вооружённых сил за пределами страны. Как, по Вашему мнению, этот механизм может применяться на практике и в каких обстоятельствах?
На практике это можно применить самыми разными способами, в том числе и в тех же европейских странах. Другой вопрос — будут ли эти возможности использоваться.
Понимаете, мне вообще кажется, что мы слишком часто оперируем буквами закона, дипломатическими договорённостями, ссылками на те или иные соглашения, продолжаем апеллировать к духу Анкориджа и другим принципам международного взаимодействия. Но по факту идёт война. И в условиях войны многие из тех, кто выступает против нас, сами не слишком следуют этим договорённостям.
Поэтому мне видится, что законы — это, наверное, правильно. Они нужны для какой-то внутренней легитимизации принимаемых решений. Если это делается для того, чтобы мы сами понимали, что у нас есть необходимая правовая база и возможность действовать, — это одно. А если это делается исключительно для того, чтобы кого-то припугнуть, то, мне кажется, пугать здесь уже нечем.
На практике же всё это, конечно, можно применять. Понятно каким образом — решая определённые вопросы в других странах, которые фактически ведут с нами войну. Тем более что даже Прибалтика уже начинает всё более активно поднимать голову.
В конечном счёте всё упирается не столько в наличие тех или иных инструментов, сколько в политическую волю к их применению.
Считаете ли Вы, что существует риск дальнейшего расширения конфликта за пределы нынешнего театра боевых действий? Какие направления сегодня выглядят наиболее потенциально опасными?
Да, конечно, я считаю, что существует риск, и я уверен, что некоторые европейские страны уже готовят и будут задействовать свои контингенты. Это, конечно, не Франция и не Испания, а такие страны, например, как Польша, возможно, Румыния — это однозначно будет происходить. Тут, как говорится, к гадалке не ходи. Хотя, как известно, Ермак ходил — да, это уже отдельная история.
Безусловно, будут и дальнейшие попытки со стороны Украины предпринимать действия, в том числе вторгнуться на наши территории. Я имею в виду заход на исконные территории, что носит в том числе и психологический характер.
Я думаю, что возможны разные направления развития событий. И, конечно, ключевым останется беспилотное направление — удары вглубь территории. Их задача, по сути, заключается в том, чтобы, условно говоря, на карте вся территория России оказалась в зоне воздействия БПЛА.
И считаю, что сейчас одна из главных задач — даже одна из трёх ключевых — это усиление ПВО, набор личного состава и создание региональных систем ПВО. Работать нужно именно в этом направлении. Это задача, которую, по сути, необходимо было решать ещё вчера.
Как Вы думаете, какой фактор в ближайшее время будет играть ключевую роль в развитии ситуации — военный, политический или дипломатический?
По моему мнению, самый главный фактор — и сейчас я понимаю, что могу прозвучать странно, — это будет фактор случайности. Понимаете, все думают, что всё это управляемо, что всё продумано. Да, с одной стороны, действительно есть управляемые и продуманные действия, я говорил о том, что делает Европа и Запад по своему плану.
Но на самом деле в нынешнем мире, в нынешней ситуации, и вообще в современных войнах очень силён фактор того, что Нассим Талеб назвал «чёрным лебедем». Мне кажется, это будет играть очень большую роль, и здесь мало кто что может предсказать.
Но я думаю, что ключевым фактором будет, знаете какой? Демонстрация силы: сказал — сделал. Понимаете, как только Европа поймёт, что мы можем не просто обсуждать это где-то гипотетически или теоретически, а действительно отвечать — «ребята, вы хотели, вы получили, а мы вас честно и заранее предупреждали», — поверьте, ситуация сразу изменится кардинально.
И всё, как говорится, станет немного другим. Вот так я эту ситуацию вижу. Я, честно сказать, в этом достаточно уверен. Это моё видение.
Поэтому этот фактор будет играть ключевую роль.
