В условиях нарастающего применения беспилотников и учащения ударов по инфраструктуре всё чаще обсуждается, как меняется характер современного конфликта и насколько эффективны существующие системы защиты. Одновременно возникают вопросы о стратегической инициативе, логике ответных действий и роли информационной составляющей в противостоянии. Дополнительное напряжение создают заявления о возможной эскалации с участием стран Европы и перспективы затяжного конфликта без очевидного политического выхода. Об этих и других аспектах мы поговорили с военно-политическим экспертом и участником СВО Яном Гагиным.
В последние месяцы заметно усилились удары беспилотников по территории России. Насколько такие действия способны реально повлиять на стратегическую инициативу в конфликте, или это скорее инструмент давления и информационного эффекта?
Да, действительно, в последние месяцы — скажем так, даже в последний год — атаки дронов противника стали более интенсивными, более качественными, если так можно выразиться, и по составу самих изделий.
Это связано с тем, что такие изделия стали поставляться массово: не только из Китая, не только изготавливаются «на коленке» на самой Украине, но и, по большому счёту, сейчас их заменяют более серьёзные образцы, которые производятся в странах Европы. Прежде всего это Британия, Франция, Польша и Германия. Таких изделий становится всё больше, и производство вынесено за пределы Украины, чтобы у нас не было возможности их поражать и наносить им существенный ущерб.
Если говорить о том, насколько это меняет картину противостояния, то, скорее всего, это ничего принципиально не меняет — это нормальный ход событий. Дело в том, что мы также производим достаточно большое количество дронов и точно так же их применяем.
Здесь идёт обычное соперничество — и в технологиях, и в тактике применения, и в уровне подготовки самих операторов. То есть ничего экстраординарного в этом я не вижу.
Частые попадания по инфраструктуре (например, нефтебазам) вызывают вопросы о возможной перегрузке системы ПВО. Это признак системной проблемы или неизбежная особенность противодействия массовым дешёвым дронам?
Атаки не только на объекты топливно-энергетического комплекса, но и другие — транспортной и продовольственной безопасности страны — наносятся достаточно давно. Уже с самого начала кампании противник поражал подобные объекты, или по крайней мере стремился к этому, и здесь, в принципе, ничего необычного нет.
Я предлагаю провести сравнительный анализ с тем, как мы наносим удары по инфраструктуре противника, связанной с оборонно-промышленным комплексом. И мы действуем, кстати, намного эффективнее. Здесь говорить о том, что противник где-то впереди нас и наносит удары качественнее и интенсивнее, тоже нельзя.
Это, как я уже говорил, обыкновенное противостояние, соперничество. И говорить, что это перегружает систему ПВО, тоже некорректно. Например, если рассматривать Крым, Севастополь и прифронтовые территории, наши ПВО справляются с задачей: конечно, не всё можно сбить, абсолютного щита не бывает, но наши системы действуют эффективно.
Мы все были свидетелями того, как в Эмиратах летело огромное количество дронов и ракет из Ирана, и «железные купола» там просто не справлялись. Противники Ирана, в лице Израиля и Соединённых Штатов, не справлялись с задачами ПВО, а у нас города пока не пострадали — всё работает отлично. Причём для каждого класса дронов у нас есть свои системы противодействия: зенитно-ракетные комплексы, пулемётные расчёты, мобильные огневые группы.
Я считаю, что паники здесь быть не должно. Мы справляемся с задачей и будем справляться в будущем. Даже если противник совершенствует новые средства и силы, он понимает, что мы также совершенствуем свои системы противодействия. Проблем здесь я не вижу. А картинки красивой у противника не получается, особенно на фоне того, что делается у него в тылу.
Можно ли говорить, что беспилотники кардинально меняют характер войны? Нужна ли отдельная структура для управления такими войсками, или эффективнее развивать их в рамках существующей военной системы?
Да, действительно, появление беспилотных систем абсолютно изменило картину современного боя. Сейчас она не похожа ни на одну кампанию, в которой мне приходилось участвовать, начиная с Чеченской кампании.
Изменилось всё, включая работу во всех трёх средах — на воде, на земле и в воздухе. Это касается как самих беспилотных систем — атакующих, так и систем противодействия. Они внесли серьёзные коррективы в тактику применения других родов войск, опять же во всех трёх средах.
То есть мы наблюдаем серьёзный скачок в развитии новых технологий, в первую очередь военных технологий.
Если говорить о том, какими должны быть новые беспилотные войска, то они у нас в стране уже есть. Существуют, так называемые, беспилотные войска, которые, по сути, представляют собой отдельный род войск. И точно так же, как сами беспилотные системы являются новым видом оружия, формируется и новая структура их применения.
Поэтому утверждение о необходимости создания нового рода войск — в целом верное: по сути, он уже существует.
Многие отмечают, что Россия не всегда публично демонстрирует ответ на удары по своей территории. Это элемент стратегической сдержанности, информационной политики или признак иных ограничений?
При освещении ударов по тылам противника и военной инфраструктуре очень многие почему-то всегда говорят о неких «ударах возмездия».
Да, мы не наносим удары возмездия — мы ведём ежедневную боевую работу. Это плановая работа, каждая операция планируется заранее. И говорить о том, что мы на что-то реагируем, я думаю, неправильно. Мы просто ведём повседневную, будничную боевую деятельность.
Это напрямую не связано с информационной политикой. Хотя, с другой стороны, чем меньше ты рассказываешь о своих планах и об удачных операциях в ходе кампании, тем, я думаю, лучше.
На фоне заявлений европейских политиков о возможной эскалации, насколько реален сценарий прямого военного столкновения России со странами Европы или НАТО?
Если говорить о возможности прямого столкновения России и НАТО, то, по большому счёту, мы уже столкнулись. Та кампания, которую мы сейчас ведём на юго-востоке Украины, — это уже практически прямой боевой контакт с блоком НАТО. Потому что Украина — это всего лишь поле боя, а украинские войска — это, скажем так, передовые части того же самого блока НАТО, поскольку там присутствует множество наёмников и штатных кадровых специалистов армий НАТО.
На мой взгляд, эта война уже идёт — именно как боевое соприкосновение с блоком НАТО. Если говорить о том, решатся ли страны НАТО на прямой контакт уже под своим флагом, то мы понимаем, что существует фактор ядерного сдерживания, который до сих пор удерживает Евросоюз и блок НАТО от прямых огневых столкновений с Россией.
По большому счёту, ни одной из стран НАТО такой боевой контакт не сулит ничего хорошего, потому что наш арсенал ядерных сил и средств — один из крупнейших в мире. Это нужно помнить и понимать. Они это помнят и понимают, именно поэтому действуют под чужими флагами.
Если гипотетически представить, что прямой контакт всё же начнётся, то даже в случае применения только конвенциональных сил и средств преимущество будет на нашей стороне. Хотя бы потому, что, во-первых, арсеналы армий Евросоюза во многом истощены из-за помощи Украине, а во-вторых, им предстоит серьёзное перевооружение. В текущем состоянии они даже не готовы к полноценной войне с любым противником, не говоря уже о таком, как Россия.
При этом, напомню, мы ведём боевые действия фактически со всем блоком НАТО на территории Украины. И мы добиваемся успехов не только на фронте, но и в экономике. Да, наша экономика испытывает трудности, но она не разрушается. Напротив, промышленность демонстрирует рост, в ряде направлений восстанавливается промышленный суверенитет, возобновляется производство тех видов продукции, от которых ранее отказались после распада Советского Союза.
А промышленный суверенитет — это серьёзное преимущество, которым могут похвастаться далеко не все страны Европы.
Поэтому в случае прямого столкновения исход был бы в нашу пользу.
Сохраняется ли, на ваш взгляд, вероятность завершения конфликта через компромисс, или текущая динамика ведёт к затяжному противостоянию без чёткого политического выхода?
Если говорить о том, как закончится военный конфликт на Украине, то, безусловно, мы всегда оставляем возможность противнику на то, чтобы он мог с нами договориться. И наш Верховный говорит об этом ежедневно, его уполномоченные лица делают соответствующие заявления, об этом заявляет и наш МИД. Мы всегда открыты к диалогу.
Мы не стремимся, как нас обвиняют, аннексировать Украину — нам это совершенно не нужно. Вопрос Украины, который уже длится долгое время, остаётся открытым как вопрос о диалоге и о мирном соглашении. Каждый раз украинская сторона действует, ну, понятно, под диктовку так называемой «коалиции согласных» — этих товарищей из Европы, которые просто хотят продолжать пилить бюджеты своих стран, маскируя этот распил под помощь Украине. Странам Запада очень выгодна Украина.
И если говорить об самой Украине, этом псевдогосударстве, то представителям власти — Зеленскому, его кабинету и многим участникам вертикали власти, как военным, так и гражданским чиновникам — по большому счёту выгодно продолжать жить в войне. Потому что пока идёт война, они остаются у власти, на свободе и живы.
Ведь, когда заканчивается война, приходит прокурор, и этот прокурор всегда обязательно спросит: где население, почему столько погибло, что с инфраструктурой, куда дели деньги? Причём прокурор придёт и украинский — который будет с них спрашивать, — а также прокуроры придут из тех самых стран-доноров, потому что, скажем так, это люди со светлыми лицами, просвещённые, которые не могут быть виноваты в распиле бюджетов. Они скажут: «Это товарищ Зеленский, мы ему поверили, мы думали, что он хороший парень, дали ему деньги, хотели помочь стране с демократией и так далее, но он не справился».
Поэтому, в любом случае, для самой украинской верхушки важно, чтобы война продолжалась. Но, опять же, повторюсь: мы всегда готовы к диалогу, и такая возможность всегда есть.
