На фоне ужесточения цифрового регулирования, внешнеполитической напряжённости и приближающегося избирательного цикла обостряются вопросы о целях и последствиях принимаемых решений. Дополнительное воздействие оказывают удары по территории страны и противоречивые сигналы со стороны власти. В этих условиях особенно важно понять, где проходит граница между безопасностью и ограничениями, а также какие сценарии развития возможны дальше. Об этом мы поговорили с политологом, председателем Крымской региональной общественной организации «Центр политического просвещения» – Иваном Мезюхо.
Сегодня усиливаются ограничительные меры в цифровой сфере под предлогом безопасности. Где проходит граница, за которой такие меры начинают наносить системный ущерб экономике и обществу?
Вопрос более широкого правового регулирования в Интернете всегда был лишь вопросом времени. Учитывая, как развивается цифровизация, какое влияние Интернет оказывает на нашу повседневную жизнь и какое воздействие он оказывает на общественные процессы, абсолютно понятно, почему законодатель занимается вопросом приведения Интернета к тем же нормам, которые распространяются на жизнь вне Сети.
Вспомните: раньше мы делали различие между традиционными средствами массовой информации и так называемыми блогерами. Сегодня аудитория блогеров порой бывает больше аудитории традиционных медиа — телеканалов, радиостанций, информационных агентств.
Соответственно, появились механизмы, которые стали распространяться и на блогерское сообщество, точно так же, как и на традиционные СМИ. В какой-то момент общество почему-то решило, что Интернет — это вольница, в которой можно всё.
Но если ты оскорбляешь своего оппонента на улице, тебя можно привлечь к ответственности. Теперь то же самое возможно и за оскорбление в Интернете. А чем отличается оскорбление в Интернете от оскорбления на улице? По сути, это одно и то же правонарушение.
Поэтому вопрос правового регулирования Интернета тесно связан с развитием цифровизации во всех сферах жизни общества, и к этому необходимо относиться соответствующим образом.
Может ли ужесточение регулирования быть политической технологией перед предстоящими выборами в России? Например, сначала всё запретить, а затем под политические лозунги частично отменить ограничения?
Было бы наивно предполагать, что нынешнее ужесточение правового регулирования связано исключительно с выборным процессом в нашей стране. Разве более жёсткое регулирование не происходит на протяжении, в принципе, последних пяти лет? Разве оно началось только после начала специальной военной операции? И разве это исключительно российский тренд?
Это общемировой тренд. И, наверное, для некоторых наших граждан будет удивительно узнать, что в той же Европе, в странах Европейского союза, регулирование в Интернете куда более жёсткое, чем в Российской Федерации. Это просто железобетонные факты.
Я думаю, что текущая политическая ситуация и те вызовы, которые сегодня стоят перед нашей страной, в том числе в области информационной безопасности, подвигают законодателя, контролирующие органы и представителей исполнительной власти к более строгому регулированию Интернета.
Некоторые законы и законодательные новации, которые были введены в последнее время, в определённом смысле носят и «военный» характер. Всё-таки идёт специальная военная операция, и наш противник пытается воздействовать на российское общество, в том числе через глобальную сеть Интернет. Поэтому государством принимаются меры по защите общества, в том числе в Сети.
Возможно, в будущем стоит ожидать определённой либерализации в Интернете — после того как снизится количество внешних угроз в информационной сфере, стоящих перед нашей страной. Но сегодня мы должны исходить из того, что Запад тратит значительные ресурсы на попытки воздействия на российское общество через распространение фейков и дезинформации в Интернете. И государство обязано, согласно Конституции Российской Федерации, защищать своих граждан.
Другое дело, что недовольство в обществе рядом решений — даже не столько законодательных органов, сколько таких структур, как Роскомнадзор, — связано с цифровыми привычками и удобством сервисов, которые сегодня подвержены либо блокировкам, либо замедлению.
Понятна дискуссия вокруг Telegram: этот мессенджер прочно вошёл в нашу жизнь. И также понятно, почему развивается критика в отношении мессенджера MAX. Это новый продукт, который, по сути, создаётся в режиме реального времени. Ему ещё предстоит пройти путь развития, конкурентной борьбы и формирования функционала, который будет отличать его от других подобных платформ.
Но, вместе с тем, я думаю, что курс на суверенизацию и поддержку отечественного производителя в сфере новых медиа, безусловно, будет продолжен.
Последние удары беспилотников по российской территории вызывают не только военные, но и общественно-политические последствия. Как Вы оцениваете их влияние на внутреннюю и внешнюю повестку России? Можно ли говорить о попытке давления через общественное мнение?
Многие украинские атаки беспилотниками носят не только военный, но и пропагандистский характер: с помощью постоянных ударов БПЛА наш противник пытается воздействовать на общество. Налицо откровенная попытка деморализации российского общества с целью расшатывания государственной вертикали внутри нашей страны.
Противник наносит удары по объектам гражданской инфраструктуры, пытается воздействовать на эмоции и занимается откровенным экоцидом.
И, конечно, в этом смысле ограничения Интернета, которые вводятся властями в связи с постоянными атаками БПЛА киевского режима на территории Российской Федерации, создают определённый дискомфорт для современного цифровизированного общества.
Но власть должна ставить во главе угла безопасность граждан страны. Каждый должен задуматься, что важнее: Интернет 24/7 или кратковременное отключение на 15 минут для обеспечения безопасности жилых массивов и объектов гражданской инфраструктуры.
Можно и не отключать Интернет, но тогда, скажем так, нашим военным будет сложнее отражать эти атаки. Думаю, что спустя столь продолжительное время после начала специальной военной операции подавляющее большинство нашего общества понимает причины временных отключений мобильного Интернета в период воздушных атак противника.
Обращает на себя внимание, что официальная риторика о «красных линиях» и жёстком ответе стала менее публичной. Это изменение стратегии коммуникации или отражение реальных ограничений в принятии решений?
То, что мы больше не говорим так часто о «красных линиях», скорее плюс, чем минус, потому что на протяжении всей специальной военной операции мы видели, как наши противники постоянно пытались их пересекать.
Но всё же Министерство обороны Российской Федерации и высшее военно-политическое руководство нашей страны периодически делают жёсткие заявления, которые слышат на Западе.
В том числе эти заявления были услышаны прибалтийскими лимитрофами, которые, вероятнее всего, предоставляли своё воздушное пространство для пролёта украинских БПЛА. После достаточно жёсткого официального ответа нашей страны на эту террористическую активность они отреагировали, поскольку испугались возможной ответной реакции Российской Федерации, в том числе и по территориям этих антироссийских государств — членов Европейского союза.
Таким образом, с одной стороны, действительно произошло изменение официальной риторики. Но, с другой стороны, жёсткие заявления по-прежнему делаются по делу, и, судя по всему, эти заявления слышат.
Заявления о договорённостях в Анкоридже разнятся. Часть официальных лиц заявляет о сохранении договорённостей, а часть уверена, что всё рухнуло. Это борьба разных групп влияния внутри элит или осознанная стратегия многослойных сигналов?
А какие договорённости были в Анкоридже? На самом деле, в полной мере в массмедиа не было никаких сливов — ни со стороны России, ни со стороны США — о конкретном плане президентов Путина и Трампа по урегулированию украинского конфликта, рамки которого, как предполагается, были обговорены во время саммита лидеров в Анкоридже.
Очевидно, на мой взгляд, что сегодня Дональду Трампу просто не до Украины: он погряз в собственной иранской авантюре. Трамп рассчитывал на падение режима аятолл в Исламской Республике Иран, он хотел, чтобы американская военная кампания в отношении Ирана была молниеносной. Но в итоге эти планы провалились, и от первоначальных целей ему приходится отказываться. У него просто не остаётся времени на Украину.
Кроме того, что бы ни говорил Трамп, понятно одно: Владимир Зеленский является главным препятствием на пути реализации его плана по урегулированию украинского конфликта.
Дональд Трамп в обозримой перспективе может превратиться в досрочную
«хромую утку» и вполне способен проиграть промежуточные выборы в Палату представителей Конгресса США, сначала потеряв большинство в Палате представителей, а затем и в Сенате. В таком случае американский президент будет значительно более ограничен в своей международной политике, чем сегодня.
Но в любом случае он вернётся к украинскому кейсу — это неизбежно. Возможно, даже прямо накануне выборов. Думаю, его международная активность в обозримой перспективе будет усиливаться: он будет пытаться сделать всё то, чего не смог реализовать с начала своей второй президентской каденции, то есть ещё с прошлого года.
Трамп будет спешить: электорат MAGA расколот, а Республиканская партия также не отличается единством.
Заявления европейских лидеров о возможном конфликте с Россией — это реальная подготовка или инструмент политической мобилизации внутри самих европейских стран? Если столкновение со странами Европы действительно произойдёт, насколько наше общество готово к полной мобилизации?
Европейские лидеры за время специальной военной операции наговорили многое, и к их словам можно по-разному относиться. Однако к чему действительно необходимо относиться серьёзно — это к новому военно-экономическому курсу Европейского континента, прежде всего ведущих стран Европейского союза и Соединённого Королевства.
Очевидно, что сегодня эти страны реализуют курс военного кейнсианства. Делается это с целью подготовки к потенциальному глобальному конфликту с Российской Федерацией. Речь идёт не о войне в 2026 году, а о более отдалённой перспективе. Загружаются оборонные предприятия заказами, решаются вопросы, связанные с перемещением войск в рамках Шенгенской зоны, фактически перезапускается военно-промышленный комплекс на Европейском континенте.
Это серьёзные вызовы для нашей страны, и они в очередной раз подтверждают правильность проведения специальной военной операции. Российская Федерация борется за действенные гарантии безопасности, позволяющие нашей стране развиваться в мирном ключе на десятилетия вперёд.
Поэтому сегодня мы можем говорить о том, что политическая элита Европы ведёт полномасштабную подготовку к потенциальному глобальному конфликту с Россией. Это стратегический курс. На какой год они рассчитывают, какой год считают возможным годом конфликта с Российской Федерацией — это дискуссионная тема.
Думаю, что сегодня мы доподлинно не можем ответить на этот вопрос, хотя в европейских средствах массовой информации распространяются утверждения о якобы желании России напасть на Европу, чуть ли не в 2030 году. Мы с вами понимаем, что это, по сути, абсурд, но, возможно, именно 2030 год и рассматривается Европой как ориентир потенциального военного конфликта с Российской Федерацией.
На мой взгляд, Европа рассчитывает, во-первых, на предательство элит внутри нашей страны, а также на неприменение Российской Федерацией ядерного оружия. Во-вторых, она рассчитывает на то, что в Соединённых Штатах Америки произойдут политические изменения, и представители так называемого «глубинного государства» вновь займут большинство в Палате представителей и Сенате Конгресса США, а также на то, что за этим «глубинным государством» будет и президентская власть в рамках системы управления Соединённых Штатов Америки.
Вместе с тем, считаю, что европейское общество в целом не готово к войне с Российской Федерацией. Мы видим, что, например, немецкая молодёжь сопротивляется введению новых правил выезда мужчин за границу, которые обсуждаются в ФРГ, а также дискуссиям о возможном возвращении обязательного призыва в Бундесвер.
Я думаю, что сегодня европейцы проводят курс военного кейнсианства на перспективу, рассчитывая на наличие времени. Однако, по сути, время в данном случае работает на нашу страну.
Если теоретически рассматривать сценарий нападения Европы на Российскую Федерацию, то в таком случае наше общество будет готово к полной мобилизации, поскольку речь шла бы, по сути, о повторении масштабного вторжения в новых исторических условиях, подобного тому, которое происходило в годы Великой Отечественной войны, когда не только Германия, но и объединённая нацистами Европа пыталась поживиться Советским Союзом, проглотить его территории, людей и ресурсы. Тогда наши прадеды проявили свои лучшие качества и встали на защиту территориальной целостности и независимости страны.
Российское общество в этом смысле более сплочено, чем европейское — это очевидно. И это даже не требует дополнительных доказательств.
С учётом текущей динамики — санкций, риторики, военных действий — остаётся ли пространство для политического компромисса в решении украинского конфликта, или стороны уже зашли в логику затяжного конфликта без быстрого выхода?
Пока идут переговоры, всегда остаётся пространство для политического компромисса. Российская Федерация никогда не отказывалась от достижения целей специальной военной операции, в том числе дипломатическим путём, и сегодня мы по-прежнему демонстрируем готовность к такому развитию событий.
Кто возобновил второй стамбульский процесс? Россия. Кто, по сути, привёл ко второму прекращению этого процесса? Украина. Кто согласился на мирные инициативы Дональда Трампа? Российская Федерация. Кто сделал всё возможное, чтобы поставить на паузу разрешение украинского конфликта в рамках так называемого плана Трампа? Украина.
Поэтому, я думаю, что наша страна и дальше будет демонстрировать заинтересованность в урегулировании конфликта дипломатическим путём. Если же противоположная сторона не будет готова к дипломатии, тогда будут говорить пушки.
Время, как я уже отмечал, работает на нашей стороне. Сегодня это не всем очевидно, но человеческие ресурсы Киева ограничены. Европа на текущий момент не готова вводить на Украину официальный военный контингент для прямого участия в конфликте с Российской Федерацией. Одно дело — поставки вооружений и участие наёмников, и совсем другое — ввод регулярных войск. Европа готова рассматривать подобный шаг только после установления режима ceasefire, то есть прекращения огня.
Мобилизация на Украине, по имеющимся оценкам, сталкивается с серьёзными трудностями. Вероятно, вскоре может быть снижен призывной возраст в Вооружённые силы Украины до 18 лет, однако даже это вряд ли обеспечит устойчивое пополнение личного состава.
Таким образом, на сегодняшний день можно говорить о постепенном истощении человеческого ресурса Украины. Да, Европа продолжит поставки вооружений, но этим оружием должны кто-то управлять и кто-то воевать. Беспилотные системы играют важную роль в этом конфликте, однако помимо них необходимы и люди — штурмовые подразделения и другие силы на линии боевого соприкосновения.
